К вопросу о погребальных обрядах населения древней Колхиды¹А.Ю. Скаков

Как мы уже пытались показать в ряде работ, устоявшееся представление о существовании единой колхидской культуры эпохи поздней бронзы – раннего железа не соответствует действительности. На территории Западного Закавказья выделяется несколько самостоятельных археологических культур (Бзыбская, Ингури-Рионская, Лечхумо-Имеретинская), входящих в Кобано-колхидскую культурно-историческую общность. Одним из основных параметров такого выделения является погребальный обряд, причем, на первый взгляд, отмечается поразительная его пестрота. На одном могильнике в синхронных погребениях с одинаковым инвентарем могли сочетаться различные обряды, и это, похоже, не было связано ни с половой, ни с социальной стратификацией.

Тем не менее, для Бзыбской колхидской культуры характерны исключительно индивидуальные погребения. Как правило, это единичные захоронения или группы из нескольких погребений, крупные могильники (Красный Маяк, Гуадиху) встречены только в районе г. Сухум, образуя здесь своеобразный локальный вариант. Отсутствие крупных могильников может быть объяснено приусадебным характером захоронений, характерным и для современной Абхазии. Доминируют трупоположения (вытянутые на спине или скорченные на боку) с западной ориентировкой и вторичные захоронения в урнах, ямах-колодцах и подпрямоугольных ямах.

Для Ингури-Рионской колхидской культуры, напротив, характерны коллективные вторичные захоронения в погребальных ямах значительного размера, как правило, с частичной кремацией (IX – первая половина VI вв. до н.э.). На раннем этапе (IX-VIII вв. до н.э.) с ними сосуществовали индивидуальные захоронения по обряду кремации на стороне с захоронением праха в яме-колодце. В дальнейшем этот обряд, исчезая на территории Ингури-Рионской культуры, утверждается в районе г. Сухум (могильники Гуадиху и Сухумская гора). В середине I тыс. до н.э. на территории Колхидской низменности происходит резкая смена погребального обряда, коллективные вторичные погребения сменяются скорченными на боку трупоположениями с восточной и северной ориентировкой. В это же время вторичный обряд захоронения исчезает и в Бзыбской культуре, здесь доминируют вытянутые на спине погребения с более разнообразной, чем ранее, ориентировкой. Коллективные погребальные ямы V-III вв. до н.э. с вторичными захоронениями и кремацией известны только во внутренних горных районах Колхиды, где они образуют самобытный (Джантухско-Лариларский) вариант Ингури-Рионской позднеколхидской культуры.

Появление обряда кремации в Западном Закавказье следует, вероятно, связывать с культурным импульсом со стороны раннекобанских племен Центрального Кавказа, хотя необходимо учитывать наличие следов кремации в колодцеобразных коллективных гробницах Красной Поляны эпохи средней бронзы. Вторичные захоронения в сосудах или прикрытые сосудами появляются в регионе также в эпоху средней бронзы (Красная Поляна, Лапста, пещера в Старой Гагре) и, на данном основании, могут связываться с субстратными традициями. Этот обряд в междуречье Псоу и Мзымты сохраняется вплоть до раннего железного века (Гагрский могильник, Псоу-1).

Любопытно, что на территории Западного Закавказья, за исключением Рачи и Сванетии, практически неизвестны погребальные памятники второй половины II тыс. до н.э. Напротив, в этот период здесь хорошо представлены клады бронзовых изделий, являвшиеся, на наш взгляд, в своем подавляющем большинстве не «кладами литейщиков», а ритуальными комплексами. На следующем этапе, в первой половине I тыс. до н.э., погребальные памятники полностью отсутствуют на территории выделяемой нами Лечхумо-Имеретинской колхидской культуры, где, опять же, хорошо представлены клады. Аналогичная ситуация была прослежена в свое время западноевропейскими археологами, установившими, на примере одного из регионов Северной Германии, что в тех местностях, где известны погребения с металлическим инвентарем, отсутствуют клады, и наоборот, то есть погребения и клады были взаимозаменяемы, а клады имели вотивное значение (Бочкарев, 2002, с.48,49). В тех же случаях, когда погребения и клады не исключают друг друга, соседствуя в рамках одной культуры, клады также могли иметь вотивное значение, являясь приношениями богам, посвятительными жертвами. Отметим, что для Бзыбской культуры клады (за исключением раннего этапа формирования культуры, середины – второй половины II тыс. до н.э.) не характерны. Но именно на этапе формирования культуры, вплоть до X-IX вв. до н.э., здесь практически отсутствуют погребальные памятники.

Отсутствие погребальных памятников связано, по нашему мнению, с особенностями погребального обряда, который, возможно, во второй половине II тыс. до н.э. являлся единым для территории почти всего Западного Закавказья. Этот обряд предполагал выставление и «уничтожение», экскарнацию тела умершего, когда его экспонация (Смирнов 1997) не носила временного характера, и не оставлял каких-либо материальных остатков. В дальнейшем эта традиция на некоторых территориях Колхиды трансформировалась в обряд вторичного погребения.

Пережиточные следы реконструируемого нами обряда были засвидетельствованы античными и средневековыми авторами. В эпоху греческой колонизации вторичный обряд продолжал бытовать, как отмечалось выше, только во внутренних районах Колхиды (Джантухско-Лариларский вариант Ингури-Рионской культуры и Лечхумо-Имеретинская культура), поэтому информация о нем могла попасть к античным авторам двумя путями – либо как отрывочные рассказы о обычаях горцев Большого Кавказа, либо как легендарные мотивы, восходящие к первым эллинским поселенцам и связываемые с временами аргонавтов. Поэтому было бы ошибочно ожидать полного соответствия между данными археологии и сведениями античных авторов.

В самом деле, такое соответствие не наблюдается, более того, соотношение между письменной традицией и археологическими источниками представляется более сложным, чем это казалось ранее. В античности прослеживается две традиции, повествующие о погребальном обряде колхов. Согласно наиболее ранней (авторы III в. до н.э. Нимфодор и Аполлоний Родосский), на деревьях вешали завернутые в воловьи шкуры тела мужчин (об их последующем погребении не говорится), а тела женщин предавали земле. Более поздние авторы Николай Дамасский (I в. до н.э.) и Клавдий Элиан (конец II – начало III вв.) не различают мужской и женский обряды погребений, по их представлениям колхи подвешивали на деревья тела всех умерших. Как видим, все античные источники ничего не говорят о последующем за выставлением тела погребении останков. По нашему мнению, это свидетельствует о знакомстве греческих колонистов с погребальным обрядом, связанным с выставлением и «уничтожением» тел умерших, то есть с обрядом, свойственным в первой половине I тыс. до н.э. только Лечхумо-Имеретинской колхидской культуре. С обрядом, предполагающим последующее погребение выставленных на какое-то время останков, тем более с применением частичной кремации, античные авторы не были знакомы. Особенно странно, что античные авторы не имели никакого представления о погребальных обрядах населения, оставившего памятники Джантухско-Лариларского варианта, где в относительно больших количествах встречается античный импорт. При этом племена, проживающие между колхами и Кавказским хребтом, над колхами и Диоскуриадой, то есть именно там, где расположены могильники Джантух и Ларилари, были известны как Геродоту, так и Страбону.

По словам А. Ламберти (XVII в.), абхазы «не погребают, ни жгут тела покойников, а кладут труп в выдолбленный ствол дерева, который служит гробом. Последний с молитвой привязывают виноградной лозой к высочайшей ветви какого-нибудь большого дерева. Они привешивают также оружие и одежду усопшего, а чтобы послать на тот свет коня, гоняют его во всю прыть от этого дерева до тех пор, пока тот не околеет». Приведем также свидетельство абхазских сказителей: «когда умирали достойные предводители, их хоронили следующим образом: выдалбливают ствол большого дерева во весь рост умершего, как корыто, кладут туда покойника с его воинскими доспехами. Затем режут большого быка, снимают с него шкуру, заворачивают в эту шкуру корыто с покойником и особым ремнем из шкуры подвешивают к верхушке высокого дерева. Считали, что отдают его богу» (Джапуа 2003, с.123). Согласно Э. Челеби (середина XVII в.), в абхазском племени «усувиш» «трупы своих беев чаще всего кладут в деревянную колоду, как в сундук. Прикрепив её к вершине высокого дерева между двумя ветвями, они оставляют её там, проделав отверстие у изголовья. По их ложному убеждению, в то отверстие покойник смотрит на рай». Абхазский этнограф XIX в. С.Т. Званба упоминает о временной экспонации тел погибших от молнии. О том же обычае у причерноморских адыгов говорит автор конца XIV – начала XV вв. И. Шильтбергер. В данных случаях речь идет о погребальном обряде, применяемом только при особых обстоятельствах, по отношению к «достойным предводителям», «беям», или к людям, убитым молнией, то есть отмеченным знаком свыше. Вероятно, здесь можно усматривать пережитки древних погребальных обрядов, что косвенно свидетельствует об отсутствии резкой смены населения на территории Северо-Западного Закавказья на протяжении 2,5 тыс. лет.